Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

ещё над головой, пока она спускалась. Длинные косы огненных волос ласкали мою кожу, мягкие поцелуи каскадом сбегали по моей груди, и всякий дюйм кожи, не посеребрённый, был обожаем. Её когти нашли пряжку моего меченосного пояса, отшвырнув его и ножны прочь. Следом пошли завязки моей кожи, стянутой до колен, а затем долой. Скинув собственные штаны, она встала на колени нагой надо мной, силуэтом на фоне света углей; красавица из терна и шиповника, крови и шрамов. Глаза её прошлись по моему телу, когти сбежали вниз по моим поднятым рукам, по моей вздымавшейся груди, по холмам и долинам мышц на моём животе, вниз, всё вниз. Я задохнулся, когда её прикосновение достигло моего члена, скользнув по гладкому, твёрдому жару, и застонал, когда она взяла меня в обе руки и сжала. Глаза прикованы к моим, она отбросила волосы за плечи и с порочной улыбкой склонилась к своему греху.

— О Боже…

Её язык заставил меня дрожать, её губы — содрогаться, её жар — стонать, хребет выгибался, голова запрокинута, и я силился дышать. Говорю тебе, та женщина пожрала меня тогда, ненасытно, алчно, проглотив меня целиком. Её голод казался бесконечным, её темп — неумолимым, и хоть я жил бы в том блаженстве вечно, я не мог долго этого выносить. Пытаясь удержаться, стиснув зубы, пока она сосала меня, я прошипел в предостережение: «Боже, Феба, если ты не…»

— Я этого хочу, — прошептала она. — Дай мне вкусить тебя.

Мягкие губы коснулись меня, обжигая мою кожу.

— Тогда вкуси меня.

Её язык пробежал вверх по моей длине, томно, сладко, глаза тонули в моих.

— Всего меня.

Мысль была слишком невыносима, память её крови, затопляющей мой язык, — на шаг слишком далеко. Обратно в её рот и за свой край я рухнул, белое пламя в голове, изливаясь ей в рот, губы отдёрнулись от моих клыков, когда она прикончила меня. Феба застонала, проглотив всё, что я ей дал, затем вздохнула, моля: ещё, ещё. Всё моё тело сотрясалось, пока она посасывала, зубы стиснуты против той блаженной агонии, пока я не мог больше выносить, вынужденный наконец молить о пощаде. Она рассмеялась тогда, рассыпав водопад мягких поцелуев по моему члену. И без слов она поднялась, взобравшись вверх по моему телу и оседлав моё лицо.

— Твой черёд.

Я застонал, нырнув в те небеса, столь же голодный до неё, сколь она до меня. Она была ржавчиной, и мёдом, и солью, уже влажная и тёплая, как летний дождь, мягкая и гладкая под моим языком. Глаза закрыты от вида её, ничего, кроме вкуса её, Боже, запаха её, жара её, что омывал меня и пропитывал насквозь. Феба качалась, точно деревце в моей буре, тянясь к моим рукам, всё ещё над головой. Я попытался отстраниться, не желая причинять ей боль, пока не понял, что теперь это было её желанием, и она прижала одну посеребрённую руку к своей вздымавшейся груди, другую — к бедру.

— Сделай мне больно, — выдохнула она.

Она зашипела, когда серебро опалило её кожу, потянувшись за мою голову, чтобы притянуть меня ближе.

— Укуси меня.

Нутро моё перевернулось от тех слов — двух маленьких слов, — что поставили весь мой мир на колени. Тот зверь во мне восстал торжествующе, память незрячих глаз и окровавленных простыней в Леоне всплыла на миг, утопленная сокрушающим рёвом того чудовища.

— Укуси меня, Габриэль.

Темнейший восторг от того приказа, и не было части меня, что не была бы теперь его рабом. Жажда вздыбилась внутри, волна столь высокая, что застила весь свет, моё небо плеснуло багрянцем. И, повернув голову, губами и языком касаясь той дивной впадинки на стыке лона и бедра, я отдёрнул губы и вонзил клыки глубоко в неё.

Кровь. Кровь. Столь простое слово для столь прекрасной и страшной вещи. Столь божественной чаши, ради которой стоит жить. Столь безотрадного яда, ради которого стоит умереть. В мой рот она хлынула, ржавчина и мёд смыты под тем дивным красным, красным, и сила Лунного Трона затопила мои жилы, прошла сквозь моё колотящееся сердце, наружу к каждому гудящему кончику пальца. Феба запрокинула голову, пылающие пряди хлынули по её спине, когда она разлетелась, сорванная с якоря, расплетённая, и мне пришлось схватить её за бёдра и пригвоздить недвижно, пока звёзды сталкивались в её небесах.

Всё же я пил, и всё же она не кончила; её маленькие смерти были бесконечны, и она умирала снова и снова с каждым глотком. Дрожь пробегала по всей её длине, выгибая хребет, и вскидывая бёдра, и поджимая пальцы ног. Но истинная смерть манила, то наслаждение было слишком глубоко, чтобы смертным долго его выносить, и наконец она вырвалась, кувыркнувшись, и мои губы, её бёдра, простыни — всё было забрызгано красным.

Боже, так красно.

Мы лежали, задыхаясь, бок о бок в том аромате. Феба всё ещё дрожала, покрытая свежайшим по́том. Я лежал, залитый её кровью; магией земли, осквернённой, что разбила стены Мэргенна, как стекло. Моя жажда притухла, но была и близко не утолена, и то чудовище тянулось сквозь решётку. Человек и зверь во мне, столь часто и долго в войне, были теперь одним, и Феба перекатилась ко мне, дыша вокруг нашего кровавого поцелуя.

— Ещё.

Я застонал, трепеща с головы до пят при той мысли.

— Повернись.

Она повиновалась тотчас, перекатившись на четвереньки. Тело её было поэзией, священные чернила вились спиралями по совершенным изгибам, кожа её бела, как молоко, в шрамах и забрызгана красным. Я упивался видом её, проводя грубыми руками по её мурашкам. Дыхание Фебы участилось, когда я поднялся за её спиной, хищник, что стоял теперь на коленях у её спины, и моя тень поглощала её целиком. Она глянула на меня через плечо, потянувшись назад, лепестки разомкнуты меж кончиками её пальцев.

— Возьми меня медленно. Но возьми меня сейчас.

Голова моя кружилась, бабочки бушевали в моём животе. Клыки мои отросли длинными в дёснах, член мой был так твёрд, что ныл, обведя раз, другой её медовые губы. Я держал себя наготове, глядя, как она дрожит, её стон застрял в её лёгких. Десять долгих ударов её сердца я дразнил её, и всякий был сладчайшей пыткой. Но наконец я поддался, погрузившись в неё до конца, и её когти впились в постель, глаза закатились, и она была так захлёстнута, что едва могла говорить. Моя рука опустилась на